Опять меня томит знакомая печаль

Опять меня томит знакомая печаль Photographer Kolova Valentina

ВЕСНОЙ. Опять меня томит знакомая печаль, Опять меня зовёт с неотразимой властью. Нарядная весна в заманчивую даль, К безвестным берегам, к. ЭЛЕГИЯ Опять я ваш, о юные друзья! Печальные И ласки муз, и радость, и покой — Я все забыл; печали молчаливой Рука лежит над юною главой. Семен Надсон. ВЕСНОЙ Опять меня томит знакомая печаль, Опять меня зовет с к.

Иль Ватерлооского героя оживить, Который тьмы людей рукой своей победной По прихоти своей решился погубить? Но к славному вождю явился вестник ночи, Он гордого низверг одним ударом крыл, Сомкнул ему навек воинственные очи И руки на стальной груди его сложил. Иль имя низкое зоила-памфлетиста К позорному столбу мы грозно пригвоздим, Чтоб он отравою ругательства и свиста, В безвестности своей забыт и невредим, Не смел у гения тревожить вдохновений И лавры обгрызать на избранном челе!.

Когда утонешь ты в эфире, Когда на небе будешь ты, Припомни, как тебе на лире Вверял я сладкие мечты! Уж я, увы, не воспеваю Ни грез, ни славы, ни любви; Не слышу жизни я в крови И даже зло не проклинаю; Не льется речь, и я в тиши Внимаю лепету души. Но что ж ты думаешь? Что я, как вихрь осенний, С могил сбираю скорбь и жадно слезы пью, Блуждая по стопам печальных привидений? И если встарину душа твоя болела, Раскрой и обнажи мучительный недуг. Чем выше человек, тем путь его опасней; Поэт, твою печаль бесследно ты не прячь!

Отчаяния песнь едва ль не всех прекрасней, Есть песни дивные, похожие на плач.

опять меня томит знакомая печаль

Избрав утес высокий, Питомцев осенив повиснувшим крылом, Он в небо темное вонзает взор глубокий, И льет густая кровь дымящимся ручьем Из груди жалкого кормильца-рыболова!

Нет корма у него, напрасно он искал Добычи в камышах, вдоль берега морского И в черной глубине за цепью синих скал.

Майская ночь (Мюссе/Андреевский) — Викитека

Он сердце лишь свое принес для насыщенья Любимых им детей, и молча делит он Свою всю внутренность. Не чуя истощенья, Голодною толпой задавлен, окружен, Он нежностью своей печаль свою смягчает! Так жертва чистая, пируя свой конец, Свою живую грудь для близких он терзает; Бывает иногда, что любящий отец, Усталый умирать от пытки непосильной, Решительный удар себе наносит. Даже пожелать мы страстно не умеем, Даже ненавидим мы исподтишка!. О, проклятье сну, убившему в нас силы!

Воздуха, простора, пламенных речей, - Чтобы жить для жизни, а не для могилы, Всем биеньем нервов, всем огнём страстей! О, проклятье стонам рабского бессилья! Мёртвых дней унынья после не вернуть! Загоритесь, взоры, развернитесь, крылья, Дружно за работу, на борьбу с пороком, Сердце с братским сердцем и с рукой рука, - Пусть никто не может вымолвить с упрёком: Пусть неправда и зло полновластно царят Над омытой слезами землёй, Пусть разбит и поруган святой идеал И струится невинная кровь, - Верь: Не в терновом венце, не под гнётом цепей, Не с крестом на согбенных плечах, - В мир придёт она в силе и славе своей, С ярким светочем счастья в руках.

опять меня томит знакомая печаль

И не будет на свете ни слёз, ни вражды, Ни бескрестных могил, ни рабов, Ни нужды, беспросветной, мертвящей нужды, Ни меча, ни позорных столбов! Не мечта этот светлый приход, Не пустая надежда одна: Оглянись, - зло вокруг чересчур уж гнетёт, Ночь вокруг чересчур уж темна! Мир устанет от мук, захлебнётся в крови, Утомится безумной борьбой - И поднимет к любви, к беззаветной любви, Очи, полные скорбной мольбой!. Как ангелы в полночь на землю слетают И бродят вокруг поселений людских, И чистые слёзы молитв собирают И нижут жемчужные нити из них?.

Сегодня, родная, я стою награды, Сегодня - о, как ненавижу я их! Носковицы, Подольской губернии Весной Опять меня томит знакомая печаль, Опять меня зовёт с неотразимой властью Нарядная весна в заманчивую даль, К безвестным берегам, к неведомому счастью… Волшебница, молчи!. Куда ещё спешить, Чего ещё искать?. Пред бурей испытаний Изжита жизнь до дна!

Назад не воротить Заносчивых надежд и дерзких упований! В минувшие года я верил в твой призыв, Я отдавался весь твоим безумным чарам… Как горд я был тогда, как был нетерпелив, Как слепо подставлял я грудь мою ударам! Я, как Икар, мечтал о ясных небесах!.

Неопытные крылья Сломились в вышине, и я упал во прах, С сознанием стыда, печали и бессилья! Догорай неслышно, день за днём, Надломленная жизнь!

Тяжёлою ценою Достался опыт мне! За ярким мотыльком Не брошусь я теперь, не увлекусь мечтою! Пускай венки - побед других к себе влекут, Тех, кто ещё кипит отвагою орлиной, А мне хватило б сил на мой заветный труд, На незаметный труд, упорный, муравьиный!. Белоголовому 1 На полдень от нашего скудного края, Под небом цветущей страны, Где в жёлтые скалы стучит, не смолкая, Прибой средиземной волны, Где лес апельсинов изломы и склоны Зубчатых холмов осенил И Ницца на солнце купает балконы Своих беломраморных вилл, - Есть хмурый утёс: А ночью там дремлют туманы и тучи Волнами клубящейся мглы, Как флёром, окутав изрытые кручи Косматой и мрачной скалы.

И видно оттуда, как даль горизонта Сливается с зыбью морской И как серебрится на Альпах Пьемонта В лазури покров снеговой. И город оттуда видать: Движенья и блеска полна, Вдоль стройных бульваров нарядной толпою За полночь пестреет она; Гремят экипажи, снуют пешеходы, Звенят мандолины певцов, Взметают фонтаны жемчужные воды В таинственном мраке садов.

И только скалистый утёс, наклонённый Над буйным прибоем волны, Как сказочный витязь, стоит, погружённый В свои одинокие сны… Стоит он - и мрачные тени бросает На радостно-светлый залив, И знойный мистраль шелестит и вздыхает В листве её пышных олив.

Бессильно смолкая у ног, Докучливым шумом туда не врывался Веселья и жизни поток. То был уголок на утёсе угрюмом: Под сень его мирных могил Я часто, отдавшись излюбленным думам, От праздной толпы уходил.

Как я, на чужих берегах Страдальческий образ отчизны далёкой Хранивший в заветных мечтах. Отлитый из меди, тяжёлой пятою На мраморный цоколь ступив, Как будто живой он вставал предо мною Под тёмным намётом олив. В чертах - величавая грусть вдохновенья, Раздумье во взоре немом, И руки на медной груди без движенья Прижаты широким крестом… 6 Так вот где, боец, утомлённый борьбою, Последний приют ты нашёл! Сюда не нагрянет жестокой грозою Терзавший тебя произвол.

Из скорбной отчизны к тебе не домчится Бряцанье позорных цепей. Ты в минувшие годы Так долго, так гордо страдал! Как колокол правды, добра и свободы, С чужбины твой голос звучал. Он совесть будил в нас, он звал на работу, Он звал нас сплотиться тесней, И был ненавистен насилью и гнёту Язык твоих смелых речей!.

Как колокол правды, добра и свободы… - Имеется в виду газета А. За то, что жизни их оковы С себя ты сбросила, кляня; За то, за что не любят совы Сиянья радостного дня, За то, что ты с душою чистой Живёшь меж мёртвых и слепцов, За то, что ты цветок душистый В венке искусственных цветов!. Ватсон Пишу вам из глуши украинских полей, Где дни так солнечны, а зори так румяны, Где в воздухе стоят напевы кобзарей И реют призраки Вакулы и Оксаны; Где в берег шумно бьёт днепровская волна, А с киевских холмов и из церковных сводов Ещё глядит на вас седая старина Казацкой вольности, пиров их и походов.

Я много странствовал… Я видел, как закат Румянит снежных Альп воздушные вершины, Как мирные стада со склонов их спешат Вернуться на ночлег в цветущие долины; Вокруг меня кипел шумливый карнавал, Всё унося в поток безумного веселья, И рёву Терека пугливо я внимал, Затерянный в стенах Дарьяльского ущелья.

Но то, чем я теперь в деревне окружён, Мне ново, добрый друг… В глуши я не скучаю, Напротив - я влюблён, как юноша влюблён В свободу и покой, и сладко отдыхаю.

О, если б вы могли из моего окна Взглянуть туда, в поля, в разбег их безграничный, Какая зависть бы вам сердце сжать должна, Как стало б холодно вам в суете столичной! Ваш Петербург - он был недавно и моим - В дни поздней осени почти невыносим: Какая-то тоска незримо в нём разлита - Тупая, мёртвая, гнетущая тоска… А этот мелкий дождь, идущий как из сита, А эти низкие на небе облака?! Я помню - я любил их ропот беспокойный…. Носковицы Вакула и Оксана - герои повести Н.

Я больше не дивлюсь, я к ним уже привык; Но чуть в груди моей замолкло восхищенье, - Природы снова стал понятен мне язык, И снова жизни в ней услышал я биенье. Я не спешу теперь разглядывать её, Как незнакомую красавицу при встрече, Но, словно друг, в её вникаю бытиё И слушаю давно знакомые мне речи - Те речи, что слыхал на родине моей, Когда один, с ружьём, бывало, в полдень мглистый Бродил в болотах я, терялся средь полей Иль лесом проходил по просеке тенистой.

Я не нашёл На месте ничего: Открыты двери на балкон, Газетный лист к кровати свеян… О, как ты нагло оскорблён, Мой мирный труд, и как осмеян!

А только встретимся, - сейчас Польются звонко извиненья: Жара… брожу почти без чувства… А вы к себе?. О бедный труженик искусства! Недолго она Озаряла мои одинокие дни: Облетели цветы, догорели огни, Непроглядная ночь, как могила, темна!. Тщетно в сердце, уставшем от мук и тревог, Исцеляющих звуков я жадно ищу: Он растоптан и смят, мой душистый венок, Я без песни борюсь и без песни грущу!.

» Я пришел к тебе с открытою душою…»

А в былые года сколько тайн и чудес Совершалось в убогой каморке моей: Захочу - и сверкающий купол небес Надо мной развернётся в потоках лучей, И раскинется даль серебристых озёр, И блеснут колоннады роскошных дворцов, И подымут в лазурь свой зубчатый узор Снеговые вершины гранитных хребтов!. А теперь - я один… Неприютно, темно Опустевший мой угол в глаза мне глядит; Словно чёрная птица, пугливо в окно Непогодная полночь крылами стучит… Мрамор пышных дворцов разлетелся в туман, Величавые горы рассыпались в прах - И истерзано сердце от скорби и ран, И бессильные слёзы сверкают в очах!.

Весь облит серебром потонувший в тумане залив; Синих гор полукруг наклонился к цветущей долине, И чуть дышит листва кипарисов, и пальм, и олив. Я ушёл бы бродить, - и бродить и дышать ароматом, Я б на взморье ушёл, где волна за волною шумит, Где спускается берег кремнистым, сверкающим скатом И жемчужная пена каменья его серебрит; Да не тянет меня красота этой чудной природы, Не зовёт эта даль, не пьянит этот воздух морской, И, как узник в тюрьме жаждет света и жаждет свободы, Так я жажду отчизны, отчизны моей дорогой!

Как нищий подаянья, Как странник, на пути застигнутый грозой, У крова чуждого молящий состраданья, Так я молю любви с тревогой и тоской. Мы ждём тебя - восстань! Не бойся, что вокруг - глухая тишина, То - тишина перед грозою… Она не спит, твоя родная сторона, Она готовится к решительному бою! Все честные сердца кругом потрясены… Растёт народный гнев, как буря в океане… И пусть пока враги беспечны и сильны, Их пир - безумцев пир на пышущем вулкане!

Пускай же песнь твоя, как отдалённый гром, Грядущую грозу свободно возвещает, Звучит с пророчеством и гордым торжеством Врага язвит и поражает!. Кто из нас любил, весь мир позабывая? Кто не отрекался от своих богов? Кто не падал духом, рабски унывая, Не бросал щита перед лицом врагов? Чуть не с колыбели сердцем мы дряхлеем, Нас томит безверье, нас грызёт тоска… Даже пожелать мы страстно не умеем, Даже ненавидим мы исподтишка!.

О, проклятье сну, убившему в нас силы! Воздуха, простора, пламенных речей, - Чтобы жить для жизни, а не для могилы, Всем биеньем нервов, всем огнём страстей! О, проклятье стонам рабского бессилья! Мёртвых дней унынья после не вернуть! Загоритесь, взоры, развернитесь, крылья, Закипи порывом, трепетная грудь!

Дружно за работу, на борьбу с пороком, Сердце с братским сердцем и с рукой рука, - Пусть никто не может вымолвить с упрёком: Под лучами его раскалёнными Всё истомой и негой объято кругом, Всё обвеяно грёзами сонными… Спит глухой городок: Он полюбил гранит дворцов, И с моря утром ветер влажный, И перезвон колоколов, И пароходов свист протяжный. Он не жалел, что в вышине Так бледно тусклых звёзд мерцанье, Что негде проливать весне Своих цветов благоуханье; Что негде птицам распевать, Что всюду взор встречал границы, - Он был поэт и мог летать В своих мечтах быстрее птицы.

Он научился находить Везде поэзию - в туманах, В дождях, не устающих лить, В киосках, клумбах и фонтанах Поблекших городских садов, В узорах инея зимою, И в дымке хмурых облаков, Зажжённых [зимнею] зарею. Не увлекай мечтами, Не обещай венка в дали грядущих дней!. Певец твой осуждён, и жадными глазами Повсюду смерть следит за жертвою своей… Путь слишком был тяжёл… Сомненья и тревоги На части рвали грудь… Усталый пилигрим Не вынес всех преград мучительной дороги И гибнет, поражён недугом роковым… А жить так хочется!.

Страна моя родная, Когда б хоть для тебя я мог ещё пожить!.

Семён Надсон

Как я б любил тебя, всю душу отдавая На то, чтоб и других учить тебя любить!. Как пел бы я тебя! С каким негодованьем Громил твоих врагов!. Твой пёс сторожевой, Я б жил одной тобой, дышал твоим дыханьем, Горел твоим стыдом, болел твоей тоской! Смерть не ждёт… Как туча грозовая, Как вихрь несётся смерть… В крови - палящий жар, В бреду слабеет мысль, бессильно угасая… Рази ж, скорей рази, губительный удар!. Август Грядущее Будут дни великого смятенья: Утомясь бесцельностью пути, Человек поймёт, что нет спасенья И что дальше некуда идти; Всё вокруг открыто для познанья, Гордый ум не ведает оков; Больше нет преград и расстоянья, Больше нет мгновений и веков.

Мир цветёт бессмертною весною; Глубь небес горит бессмертным днём; Не дерзают грозы над землёю Рассыпать рокочущий свой гром; Миг желанья - миг осуществленья, Воплощён заветный идеал: И на смену вечности мученья Вечный рай счастливцам просиял! Что ж ты стал, печально размышляя?

Рви плоды и пышные цветы! Где твоя подруга молодая? Осени венком её черты! Утопай в блаженном наслажденьи, Заглядись во мрак её очей И в согласном, стройном песнопеньи Жар души восторженно излей. Твой покой не возмутят заботы, Ты не раб, - ты властелин судьбы. Или вновь ты захотел работы, Слёз и жертв, страданья и борьбы?

Или всё, к чему ты шёл тревожно, Шёл путем лишений и скорбей, Стало вдруг и жалко и ничтожно Роковой бесцельностью своей?

И поник ты в думах головою, И стоишь глубоко потрясён, - А в былом встают перед тобою Кровь и мрак промчавшихся времён. Вот кресты распятых за свободу, Вот бичи в руках у палачей, Вот костры, где идолам в угоду Люди жгли пророков и вождей!